Всё оказалось просто: налегке, плевав на социальные устои, стерев грошовый штамп - «благопристойность» - обрезать нити злого кукловода, сменить свой путь на мёртвое пике, чтоб вкус свободы в воздуха глотке сменил болотное зловонье «моды». Как фотогалерея чуждых лиц, мазки слепого экспрессиониста на полотне невнятно-водянистом, сокрыта память в странной поволоке; последний штрих для сюра – крики птиц, клюющих просо с Библии страниц, и губы той, что проиграл в стрит-покер. Менялись риффы «Дыма над водой» на точечный изыск «Железной девы», играли в чехарду куплет с припевом и, затихая, оставляли отзвук – он застывал в пространстве бороздой, тем шрамом, что невидимым толпой хранит на аритмичном сердце Woodstock. Как из утробы матери дитя, торопишься прочь из семидесятых – невинных, сумасшедших и проклятых – в последний раз рыхлят асфальт колёса, и ветер, обрекая и любя, надорванную душу теребя, с небритого лица сдувает слёзы. |